На мгновение Мэтью кажется, что кричит он сам.

Кровоточащая рука протянута к Сьюзен, рот у Мэтью открыт — быть может, он и вправду закричал?

Но нет, кричал кто-то другой, позади него.

Он поворачивает голову влево, то ли стараясь уклониться от удара ножницами, то ли для того, чтобы узнать, кто же кричал.

Его дочь Джоанна стоит в дверях.

На ней длинная ночная рубашка, глаза огромные. Джоанна захлебывается криком, крик заполняет небольшую комнату, вытесняет из нее воздух.

Ножницы замерли.

Сьюзен с недоверием смотрит на свою руку. Рука дрожит, ножницы подергиваются. Сьюзен отбрасывает их.

«Убирайся прочь, — говорит она. — Убирайся отсюда, ублюдок».

В кошмарных снах нет ни постепенных переходов, ни логики, ни последовательности, они суть хаос, и этот хаос порождает страх. Нагая женщина роняет ножницы, маленькая девочка бросается к матери в объятия, и вот уже обе исчезли, и подсознание Мэтью извлекло из глубин памяти другую женщину — стройную, даже худую, в платье цвета спелых пшеничных зерен, в широкополой соломенной шляпе, на ней чулки в тон платью и светло-коричневые туфли на высоких каблуках. Глаза спрятаны за темными солнечными очками.

Смещение времени.

Событие двухлетней давности придвинулось к тому, что происходило две недели назад.

Двадцать третье мая, anno domini,

Через десять минут она сообщила Мэтью истинную причину своего визита: она подозревает, что у ее сорокапятилетнего мужа завелась интрижка. Ей не хотелось обращаться непосредственно к частному детективу, в этом есть нечто… неопрятное. Вот почему она здесь и просит Мэтью найти для нее кого-то, кто убедит ее (она произнесла именно эти слова, сны не лгут) либо в том, что постоянные отлучки мужа в самом деле связаны (опять ее точные слова) с перегруженностью работой, либо в том, что у него есть другая женщина.

«Если этот ублюдок меня обманывает, — заявила она, — я потребую развод».