Он и Эгги проигрывали эту сцену много раз. Они любовники, Эгги и он, и потому вынуждены лгать. Они любовники, он и Эгги, и потому они убийцы, каждый из них убивает свою семью. Они любовники, Эгги и он, он и Эгги, и потому они заговорщики, связанные тайной клятвой, и оба прекрасно знают, что надо говорить, если угодишь в ловушку.

Это ловушка, он знает: это ловушка. Но в глубине души чувствует: тут что-то другое. Она говорила с Гаролдом Хеммингсом, она объяснилась с мужем Эгги, теперь уже час ночи, и Сьюзен знает все, абсолютно все. В комнате ужасов его сознания, когда он засыпает, эта сцена разыгрывается снова и снова.

Отрицать, отрицать, отрицать, потому что это ловушка.

Но это не ловушка.

Сьюзен неожиданно начинает громко смеяться. Он осторожно обходит стол, хочет остановить ее безумный смех: ведь она может разбудить Джоанну, которая спит внизу. Он кладет ладонь ей на плечо, но она брезгливо освобождается от его прикосновения, словно стряхивает с себя ящерицу. И уже не истерический смех, но иная, куда более страшная угроза исходит от нее. Протянув руку, Сьюзен хватает со стола большие ножницы, зажимает их в кулаке, как кинжал, и делает выпад, потом еще один и еще… рукав его пиджака разорван. Она совсем нагая в этот глухой час ночи и полна презрения, у нее опасное оружие, она нападает на него, а он не может ее удержать. Взмах — ножницы пронзают воздух, взмах — они протыкают лацкан пиджака, застревают, и Сьюзен, повернув, высвобождает их, чтобы напасть вновь. Мэтью выставляет левый локоть, стараясь защитить себя, но у него на руке, словно по волшебству, появляется рана. Он чувствует, что теряет сознание, опирается на стол и сбрасывает на пол телефон. Сьюзен угрожающе наклоняется над мужем.

И вдруг раздается чей-то крик — не крик, а вопль.