Мэтью потом никак не мог поверить, что новость о гибели Отто Самалсона он впервые услышал, когда лежал в постели возле Сьюзен.

Его дочь, наверное, подумала бы, что они оба сошли с ума.

Возможно, так оно и было.

Постель вела их по дорогам воспоминаний.

В его спальне негромко играло радио. Музыка пятидесятых. Их музыка.

Воспоминания о Сьюзен.

Когда он впервые увидел ее, она сидела на перевернутом пластиковом ведерке для льда, спиной к озеру, и пела вместе с парнем, который бренчал на мандолине. Широкая юбка закрывала расставленные в стороны ноги Сьюзен, ветер с озера шевелил ее длинные каштановые кудри. В темных глазах вспыхнули искры, когда она увидела Мэтью…

За окном горели прожекторы плавательного бассейна, свет проникал в спальню, и в этом свете Мэтью видел обнаженное тело Сьюзен.

Клубок воспоминаний.

Сьюзен — невеста, такая сияющая, в пышном белом платье и белых сандалетах, с белой гвоздикой в волосах, и зубы в улыбке ярко-белые, а лицо розовеет, когда она раскрывает ему объятия…

Она шепнула, что ей нравится его дом.

Он прошептал в ответ, что дом наемный.

Воспоминания.

Вот она стоит, буйная, возбужденная, в дверях их спальни, на ней черный пояс и черные нейлоновые трусики, туфли тоже черные, на высоких каблуках. Темные волосы закрывают один глаз. «Я хочу тебя, Мэтью, возьми меня…»

Она спросила, нравится ли ему жить в одиночестве.

Он ответил, что нет, не нравится.

Когда столько лет живешь вместе, знаешь каждый изгиб, каждую впадинку, каждый уголок ее тела, выучил их наизусть и приникаешь к ним…

— Сегодня вечером в Калузе…